С одной стороны, Андрей Петрович делал вроде бы все то же самое, что и Горгона, и даже про слух особенно не распространялся, а по части мелких замечаний, как Лиза недавно с удивлением обнаружила, усердствовал даже больше, но перед уроком с Горгоной у Лизы настроение начинало портиться за добрые сутки. А теперь, заслышав утром во вторник звонок будильника, она вскакивала с кровати, как подброшенная, с одной мыслью — школу перетерпим как-нибудь, а потом — на музыку, ура! Там все было по-другому, там были узкие высокие окна и множество книг, а еще там был — вместо Визиря — толстенький фокстерьер Монморанси, проникшийся к Лизе пламенной любовью с первой же встречи. Он внимательно слушал Лизину игру и обожал, когда его хватали за кудрявые бока… Одного Лиза не могла понять — зачем Бабушка все это время, с четырех лет, отправляла ее заниматься к разным людям, и к Горгоне в частности, когда у нее в знакомых был Андрей Петрович? Но спросить об этом она почему-то боялась, только однажды решилась и подобралась к Бабушке с вопросом, давно ли они с Андреем Петровичем знакомы. «Да лет сорок, — ответила Бабушка. — Учились вместе в Университете». — «Но тогда почему…» — начала было Лиза. — «Не сложилось», — отрезала Бабушка и уплыла на кухню.

Как-то вечером Лиза уже собралась залезть под одеяло и погасить свет, когда взгляд ее упал на маленький отрывной календарь, висевший над письменным столом. «Ой, листок забыла оторвать!» — спохватилась она. Вообще-то отрывание листочка за прошедший день никакой такой особенной обязанностью не являлось, просто Лизе нравилось самой следить за тем, как один день сменяется другим, а еще — выяснять, в котором часу завтра взойдет солнце и зайдет луна и, засыпая, представлять себе все это. Лиза босиком перебежала комнату и, оторвав очередной листок, понесла его под лампу, чтобы, по обыкновению, прочитать. Почему-то про солнце и луну в календарях писали малюсеньким шрифтом, а вот про то, как очистить организм, и про рецепты — крупно.