— Но добраться до нее я могу в любую минуту. Я еще не придумал, что с ней делать. Это зависит от тебя, дорогой мой.

Пленник стиснул зубы. «Не доберется, — подумал он. — Иначе бы не хвастался».

— Вот видишь, — сказал голос, — я и подарил тебе кусочек королевской власти. Судьба сестры в твоих руках. Подумай об этом. Иди.

В дверях пленник обернулся. Там, в глубине, под каменными сводами, тьма, казалось, собралась в плотный сгусток — темнее беззвездной ночи, темнее морских глубин, и в этой темноте словно зиял провал в ничто, для которого не было слова «тьма», потому что существо, таившееся под плащом, само было этой тьмой. Пленник всем телом почувствовал взгляд, давящий, жалящий, сверляще-пристальный, но от того, что ни лица, ни, тем более, глаз под капюшоном было не различить, взгляд из-под капюшона казался еще страшнее.

Пленник миновал несколько темных комнат и вышел, щурясь, на свет. Пройдя несколько шагов по галерее, он обернулся: за ним, не таясь, шлепал гоблин-соглядатай.

У себя в комнате пленник попытался было запереться на задвижку, которую по недосмотру не сняли, но задвижка, как и почти все в этом заброшенном, умирающем дворце, сломалась, и пленник швырнул ее в открытое окно. Потом придвинул к двери тяжелое пыльное кресло и рухнул на постель лицом вниз, вдыхая неизменный запах лежалой пыли и плесени. Под дверью возился гоблин-шпион.

Глава 4,

в которой бронзовые звери показывают Лизе дорогу на Бродячий Мостик и ей достаются бесконечное мороженое и серьезный нагоняй

Жизнь с супер-абсолютным слухом оказалась куда более интересной и насыщенной, чем без него. Вообще, даже холодная поздняя осень и неумолимо надвигавшаяся зима казались теперь Лизе вполне терпимыми. И дело было не только в мелодичном звоне снежинок или прохладном шипении тающего снега, но и в том, что занятия музыкой с новым учителем были совсем-совсем другими.