– - А потом что было?
– - Кабанюра хрюкнул и ушёл откуда вышел; вот тогда-то неземная возвратная сила и забросила меня в шиповник.
– - Зачем?
– - Чтоб не нарушать Равновесие. Вознесся -- падай! Не хочешь падать -- крыльями маши! Даже у гусака они есть. Это тебе, Ванюшка, намёк… А не хочешь возноситься -- летай во сне! Тоже дело. Есть в человеке такое настоящее свойство -- в небе парить.
– - Я только после пол-литры парю, -- признался Химик-Физик, в прошлом -- зав. ГСМ, ныне -- преподаватель средней школы номер один. -- От меньшей дозы не умею: подпрыгиваю, как воробыш.
– - Да кто ж для такого дела казёнку берет? -- удивился люд.
И пошла-поехала научная дискуссия.
Населённый пункт, в котором мы проживаем, обозначен на старой карте области словом Молотов, поэтому и прилипло к нам почетное звание молотовцев. А также молотков, молотушек и молотилок. Перестройка вернула посёлку историческое наименование Великие Затрещины. "Великие" -- так, для красного словца, а "трещинами" у нас называют яры и овражки, которых на наших землях полным-полно. Посёлок давно переименован, а мы, жители, как были молотилками, так ими и остались. Что поделаешь, инерция мышления.
История эта началась в пивнушке бабы Зины, в великозатрещинском культурном центре, носящем романтическое название "Салун" и оснащённом: -- цветомузыкой для дансинга; -- спутниковым ТВ для отлова сплетен и сериалов; -- бильярдным залом для общения; -- просторным, как турецкие бани, туалетом для освежающих посиделок, душевных излияний, суровых мужских разборок и полуночных медитаций на те отражения, что являются нам в чужих зеркалах. Все мы нежно, как солдаты кухню, любили наш "Салун". Я вот удивляюсь: из каких только почв не растут цветы! Словечко, выдуманное хозяйкой заведения ещё в эпоху загибов и перегибов, давно прижилось и расцвело, но только теперь баба Зина узнала, что оно означает. Она-то держала в мыслях совсем другое: во времена её молодости было принято закусывать салом-салуном, рассыпчатым и на языке тающем, словно халва из Бухары. Теперь такого не делают… Теперь у нас всё французское, поел -- что понюхал: ни брюху радости, ни сердцу сладости.