Забиралась Анна Сергеевна неуклюже, медленно; лаз был маленький, чуть больше выреза в пододеяльнике, и она заползала в него по частям: сперва сунула голову, потом одно плечо, другое, туловище, зад, ноги… Не так уж много места осталось для Вовки.

Где-то – вроде бы на улице – отчетливо стукнуло, лязгнуло.

Человек с автоматом поднял голову, шумно потянул нозрями воздух.

– Быстрее, Вова, – поторопила бабушка Анна.

Звук повторился – громче, ближе; загремело железо, заскрипело дерево, пахнуло сквозняком.

И Вовка, понимая, что выходят последние секунды, ногами вперед полез в крепкий тесный ящик.

– Дверку, дверку не забудь закрыть…

В темноте коридора словно упало что-то, покатилось, грохоча. Бандит вскочил, наставил на дверь автомат. Храп оборвался, заскрежетала кровать. Заспанный голос спросил недовольно:

– Что за шухер?

– Там есть кто-то!

– Свет зажги.

– Клоп у самой двери. Боюсь.

– Ты меня бойся, вахлак! Шпалер тебе на что?

Что-то тупо ткнулось в окна. И словно босые ноги прошлепали по половицам. Остановились.

– Вижу… – свистящий шепот.

– Шпали, дура!

Вспышка, выстрел. И удар – сочный, словно арбуз уронили; всхрип, клёкот, утробное рычание. Тут же – длинная автоматная очередь, ругань и крик, – отблески дульного пламени, стремительные тени на потолке.

– Проволока, Вова! Проволока! Заматывай быстрей!

Влажный шлепок, хруст, треск, дикий вопль. Мощные удары, грохот, мат, рык, вопли. Стон, скрежет, хрип…

И чавканье, сопение, хлюпанье – словно огромный карась сосет тину.

– Тихо, Вова… – в самое ухо. – Тихо… Только бы не услышал… Тихо…

Бесконечно долго лежали они в железном гробу и слушали страшные звуки. Отнялись ноги и руки, железные ребра больно врезались в ребра живые, от тяжелого запаха кругом шла голова, и комом сжимался желудок.

Потом заскрипели выдираемые гвозди, застучали топоры – и в избу хлынул серый утренний свет.