С другой стороны, с самой границы Ирия, раздался рев, да такой, что могучий дуб зашатался. Это Перунушко проснулся и, естественно, газы выпустил. Опять в Ирие утреннюю гармонию нарушил, воздух подпортил. Сварог, по ежедневному опыту зная, что после порчи воздуха и настроения Перун зевнет, заткнул уши пальцами. От звуков, изрыгнутых медной глоткой Перуна, лопались барабанные перепонки. И что с ним делать? В младенчестве медноголового сына старец молотом убаюкивал, чтоб тот ором своим землю не порушил да в Ирие деревья не поломал. Сварог с великой ностальгией вспомнил, как, получив молотом по голове, спал сынок его по три года кряду – и так девять раз. А теперь уложи-ка его попробуй, если он молот тот, сделанный из небесного огня, съел и даже не поморщился. А все потому, что глотка у него будто топка – металл в глотке той плавится.

Громкое чавканье в зарослях виноградных деревьев старец просто проигнорировал. Это Сильнобог после утренней разминки силы восстанавливал. Вот ведь уродился детинушка! Телом силен и быстр, а умом ох и слаб да медлителен. Всю его жизнь тремя словами описать можно – поспал, поел, повоевал. И так каждый день.

Мысли старца перекинулись на старшего сына. Хорст давно жил отдельно – в буквальном смысле. Отделил участок Ирия у горы Липовицы. Видите ли, его светлым очам да возвышенной душе претит быть среди столь неотесанных родственников. Настроение ему, видите ли, портят. С одной Мореной только и беседует. Та без эмоций, всегда ровна и холодна.

Старец вздохнул. А кто ж ее, холодную, замуж возьмет? Кому она, безразличная, нужна? И столько холода в ней скапливается, что приходится его на землю морозом лютым сбрасывать. Когда Морена злиться начинает, так в саду райском обязательно случается неурожай молодильных яблок.

Сварог посмотрел на цветущий луг. Там, в васильках и ромашках, раскинув руки в стороны, спала всеобщая любимица и озорная надоеда Жива.