“Ну, разумеется, - сыто констатировал он. - Опять во всем евреи виноваты. Какая свежая мысль! Как она необходима для процветания Отчизны!”

“Валентин, ну хватит, правда! - взмолилась уже и Наташка. - Евреи хорошие, мы любим евреев. Я сама еврейка! - и она указательными пальцами растянула себе глаза чуть ли не к вискам, подчеркивая раскосость. - Все мы отчасти русские, но все мы немножко евреи. Будет вам, ребята!”

Да. Ну почему стоит только заговорить о России и русских, икнуть не успеваешь, как, сам того не желая, говоришь уже о евреях? И то, с чего начался разговор, уже забыто, уже неважно все по-настоящему важное, будто нет в мире иных проблем, кроме как исчадия ада они или вечные жертвы? Да что в лоб, что по лбу!

Корховой всадил еще грамм полтораста, пытаясь взять себя в руки, и тут ему показалось, что у него появился довод - мирный, уважительный к собеседнику и, что немаловажно, даже где-то неотразимый.

“Послушайте, Валентин, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. - Всем понятно, что есть такой штамп. Типа если в кране нет воды… Он отвратителен. Но есть другой штамп. Что еврей - это просто-таки синоним несчастного страдальца, от веку без вины виноватого. Его все гнетут ни за что ни про что, просто потому, что он еврей. А спроси: а почему, собственно, их все всегда угнетали, может, отчасти и неспроста? Правильный ответ: потому что они несчастные евреи, народ с очень тяжелой исторической судьбой, ведь их всегда все угнетали. Это тоже штамп. Но есть еще много штампов столь же мерзких и неумных. Например, стоит кому-то заикнуться о тяжелой - тоже тяжелой! - судьбе русского народа, как в ответ слышишь: ну, никто вам не виноват, вы все это сами на свою задницу придумали! Чуть заикнись о тех, кто нам кровь пускал и головы морочил, сразу - ага, конечно, чтобы оправдать собственную глупость и подлость, всегда надо найти врага. Так ненавидеть одни штампы и так боготворить другие - разве это честно?”

Корховой и сам не ожидал от себя столь связной, и вроде бы убедительной, и даже вроде бы сбалансированной, ни для кого не обидной речи. Он с облегчением и толикой гордости перевел дух.