- Возьми часы? - посмотрел Жене в глаза, улыбнулся (стараясь поуверенней). - Хорошо ходят.

"Атлантик" со стальным браслетом тикал между ними на столе.

Курили.

- Что делать думаешь, Женя? Теперь куда-нибудь к рыбакам податься, на траулер, в море?

- Возможно.

- Несерьезно это все.

- Отчего же? Тысячи людей шкерят рыбу.

- Для них это жизнь; а для тебя - туризм...

- Ваше занятие лучше?

- Пойми, Женечка, - вздохнул Сухоруков, - я же тебе добра желаю. Пойми - только добра.

- Скверное это занятие, - пробормотал Женя, - всегда всех понимать. Быть умнее всех. Потом оказывается, ты же и виноват всегда.

- Ты ведь хочешь писать. Тебе волей-неволей надо всех понимать.

- Замечание с далеко идущими последствиями.

- ...Пишешь?

Пожатие плеч.

- Рассчитываешь сделаться писателем?

- Там видно будет.

- Там уже видно! Слава, деньги, заграничные поездки... Господи, как старо, смешно, банально. Детство, романтика.

- Я пробьюсь.

- Я же говорю: детство, романтика. Куда пробьешься, откуда пробьешься? Что за военно-шахтерская терминология? Знаешь, что будет дальше? Мне-то известно.

Дальше ты будешь - набирать "биографию" и лезть в печать. Напечатают, в конце концов. Примелькаешься, заведешь знакомства, станешь своим человеком. Годам к тридцати пяти издашь книгу. Кто-нибудь ее тихонько похвалит. Все.

Тут-то тебя и прищемит. Ты честен и бездарен. И - прости - тщеславен. Безнадежное сочетание. Халтурить не захочешь, создать шедевры не сможешь.

И устанешь от всего этого: безденежья, неуюта, одиночества, неуверенности в завтрашнем дне, от всех нелегких дрязг литераторского ремесла. И то, что ты сейчас с презрением считаешь рутиной: дом, семья, работа и зарплата, - то покажется берегом обетованным. Нормальная, повторяю, человеческая жизнь счастьем покажется - да так ведь оно и есть.