Вглядевшись пристальнее, я заметил, что ноги у него прикрыты черным шелковым фартуком, и это показалось мне странным. Не успел я, впрочем, и слова сказать об этом удивительном обстоятельстве, как он остановил меня, снова промолвив: "Кхе!"

На это замечание я не тотчас нашелся что ответить. Дело в том, что на рассуждения такого лаконичного свойства отвечать вообще практически невозможно. Мне даже известен случай, когда одно трехмесячное обозрение растерялось от единого слова: "Вранье!" Вот почему я не стыжусь признать, что тут же обратился за помощью к мистеру Накойчерту.

- Накойчерт, - сказал я, - что с тобой? Ты разве не слышишь, этот господин сказал "Кхе!"? - С этими словами я строго взглянул на своего друга, ибо, признаюсь, я вконец растерялся, а когда растеряешься, приходится хмурить брови и принимать суровый вид, чтобы не выглядеть совсем дураком.

- Накойчерт, - заметил я (это прозвучало как ругательство, хоть, смею вас заверить, у меня этого и в мыслях не было). - Накойчерт, - проговорил я, - этот господин говорит "Кхе!"

Я не собираюсь утверждать, что слова мои отличались глубоким смыслом, но впечатление от наших речей, как я замечаю, далеко не всегда пропорционально их смыслу в наших глазах. Швырни я в мистера Накойчерта пексановскую бомбу {21*} или обрушь я на его голову "Поэтов и поэзию Америки" {22*}, он и тогда не был бы так огорошен, как услышав эти простые слова: "Накойчерт - что с тобой? - ты разве не слышишь - этот господин сказал "Кхе!".

- Не может быть, - прошептал он, меняясь, в лице, словно пират, завидевший, что их настигает военный корабль. - Ты уверен, что он именно так и сказал? Что же, я, видно, попался - не праздновать же мне теперь труса. Остается одно - кхе!

Услышав это, пожилой господин просветлел - бог знает, почему. Он покинул свое укромное местечко у стены, подковылял, любезно улыбаясь, к Накойчерту, схватил его за руку и сердечно потряс ее, - глядя все это время ему прямо в лицо с выражением самой искренней и нелицеприятной благосклонности.