Чутков, кипя от негодования, громко хлопнул дверью и вступил в подведомственное ему учреждение. Из-за решетки «обезьянника» на него пялились три пары глаз — местные бомжи, частенько сдававшиеся в милицию, чтобы провести ночь в тепле. На бетонном полу лежало полуобнаженное тело, с наколками во всю спину. По изображению храма Василия Блаженного Чутков узнал местного дебошира, неоднократно осужденного за хулиганства гражданина Бурцева. Дебошир спал, морда его была разбита, руки скованы за спиной наручниками. Так, пока все нормально, если не считать раскрытой двери и пустующего кресла за пультом дежурного. И еще какой-то странный звук сверху, словно мебель перетаскивают.

Чутков поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж и замер, пораженный увиденным. Два сержанта патрульно-постовой службы молча и сосредоточенно лупили друг друга дубинками. Причем как-то странно дрались, всю силу свою они вкладывали в удары, не стараясь увернуться от ударов напарника. Судя по расквашенным носам и характерным багровым кругам под глазами, этим делом они занимались давно.

— Отставить! — гаркнул Чутков, непроизвольно положив руку на кобуру.

Менты бросили волтузить друг друга и вытянулись по стойке «смирно».

— Что за безобразие, вы что, перепились совсем?! — зловеще спросил Чутков и принюхался. — Точно, пьяные! Вы оба у меня завтра из органов вылетите! На стройку пойдете, уголь грузить! В деревню — в навозе копаться! Где дежурный?!

Менты, как по команде, указали в сторону двери с табличкой «Комната для совещаний». Погрозив пэпээсникам кулаком, Чутков открыл дверь и снова замер. Открывшаяся его глазам картина поразила его еще больше: в центре комнаты, заставленной рядами обшарпанных деревянных кресел с дерматиновыми спинками, стоял незнакомый лысенький мужичок в очках с треснувшими стеклами, а рядом, прижавшись курчавой головой к мужичку, как в картине «Возвращение блудного сына», стоя на коленях, плакал капитан Ермашин — гроза Зареченска, с жетоном «Дежурный» на груди.