Камень горел тревожным багровым светом.

Полвека прошло.

Не может быть! - простонал он, хватаясь за сердце, что колотилось неровно и часто, словно тесно было ему в узкой эльфьей груди.

Солнце поднималось над рощей громадное и алое, точно обагренное светом колдовского изумруда. Эльдарион опустился на колени, заломил руки в бессильной муке. Слезы заструились по прекрасному лицу и там, где падали они на сухое дерево, робко поднимались к небу нежные ростки неведомых цветов.

Жаркие лучи коснулись озерной глади, разгоняя утреннюю дымку, когда на пороге эльдарионова жилища появилось трое.

– Поднимайся, тварь - презрительно бросил вчерашний товарищ Тариель. На лице одного из спутников блуждала злорадная усмешка.

Мифриловый стилет с богато изукрашенной рукоятью остался на столе. На краткое мгновение представилось: схватить, ударить... Но как вонзишь острие в сердце, что только вчера билось в унисон с твоим? Как отнимешь жизнь у друга? Недавнего друга...

Стальные пальцы стиснули его плечи, Тариэлю повертел в руках клинок.

– Потрепыхайся, слизняк, - ухмыльнулся он. - Ну-ка!

Заговоренная волосяная петля стиснула шею, руки связали по локтям. Как в дурном сне, Эльдарион, пошатываясь, вышел на улицу; на пороге Тариель ловко пихнул пленника в пыль. Кашляя и отплевываясь, эльф поднялся на ноги.

Из окон с затаенным злорадством глядели на процессию эльфийские женщины.

Острые солнечные лучи резали глаза. У Тысячелетнего Дуба юнец с человеческой рыжиной в волосах швырнул камень в лицо Эльдариону; острый край рассек губу, рот наполнился соленой влагой. Узкий ручеек пополз по шее, смывая пыль.

Экскорт захохотал.

Он видел такое и раньше: раздавленных, униженных собратьев, что раз в полвека уходили, подгоняемые тычками и злым хохотом. И возвращались... И никто из вернувшихся не вспоминал о страшном дне, словно память милосердно укутала отвратительные воспоминания флером забвения. Или будто вместо ушедших возвращались другие.