– К вам приедешь, так хлеб только по прописке, а тут навалились наши вафли жрать!

– Нас в респуплике четыре миллиона, а вас в отном короде пять! – с легким акцентом пытался объяснить один из молодых людей. – Мы вас не оппъетим!

– Да вы китайцев обожрете, не подавитесь!

Какой-то старичок, проходивший мимо и сразу все понявший – в руке у него была большая сумка, а на груди потертого, засаленного пиджака жарко желтела звезда Героя, и он, настроенный на внеочередное отоваривание, оказался способен мыслить по-государственному, – закричал, надрывая свой фальцет и очевидно сострадая:

– Не надо! Не надо так грубо, они же отделятся!

Но только подлил масла в огонь.

– Мы первей сами отделимся на хрен!

– Остошизело паразитов умасливать!

– Пускай катятся к ерзаной матери!

До рукоприкладства, однако, не дошло. Бедняг просто оттеснили подальше от дверей магазина и утратили к ним интерес. Они отряхнулись.

– Русское пыдло, – вполголоса сказал один, поправляя галстук и затем проверяя бумажник.

– Прокнившая импе-ерия, – хмуро сказал второй, проверяя бумажник и затем поправляя галстук.

– Одну пачку я все же успел схватить, – сообщил первый, перейдя на свой нежный, с эластично приплясывающими звуками язык. Приятель хлопнул его по плечу, и они медленно, с достоинством потерялись в толпе.

Я снова заломил руку за спину – и ощутил.

Ниже левой лопатки перекатывался под пальцами едва уловимый плоский желвачок. Сгусточек.

Винг-эмбрион.

То, что только под левой, ни о чем не говорило. Через полчаса завяжется и под правой. Боль будет нарастать. Потом, когда эмбрионы укоренятся, разодрав плотно лежащие друг на друге ткани, она поутихнет, а между двумя стремительно распухающими лопаточными узлами пробежит тонкий стебель перетяжки, перехлестнет позвоночник – и тогда, при взаимоподпитке зародышей, процесс пойдет еще интенсивнее…