До школы можно было дойти минут за пятнадцать быстрым шагом. Влад вышел заранее, чтобы появиться возле объекта загодя, вжиться в пейзаж и оценить обстановку, но времени вполне хватало на небольшую прогулку. На углу стояла тележка мороженщика, и Владислав не отказал себе в удовольствии слопать порцию пломбира. Ближе к Народному краснолицый расклейщик лепил к тумбе афишу с изящным красавцем в золотой маске. Выходило это у него плохо, бумага морщилась, клей капал с кисти на штаны. Наконец расклейщик управился с нелегким делом, облегченно выдохнул порцию перегара и оперся прямо на тумбу, надежно приклеившись к причудливым буквам, гласившим: «Впервые в городе… чудеса без чудес! Антонио Верде!» На вторую такую же афишу, на соседней тумбе, какая-то гражданка уже деловито ляпала объявление, написанное чернильным карандашом: «Продаю кравать».

Потихоньку-полегоньку Синегорск выбирался из послевоенной разрухи и хорошел. Народный проспект — бывший Георгиевский — украсили новыми фонарями, старательно скопировав довоенные. Это радовало — больно уж убого смотрелись сирые лампочки над проезжей частью. На бульваре все еще бил фонтан, клумбы пламенели георгинами. У церкви шестнадцатого века толпились туристы, весело галдящие по-английски. Загорелые, белозубые, в попугайских нарядах, они ждали окончания службы. Суровая бабушка у двери неодобрительно разглядывала женские брюки и явно мечтала прогнать бесстыдников прочь. В приоткрытой двери виднелись огоньки свечей, изнутри доносилось пение, церковь жила своей жизнью, как при царе или князе, который ее построил. Этакий лаз в другую эпоху.

Туристов в городе хватало. В основном — жители Республики, обретшие вкус к путешествиям, но попадались и иностранцы. Сезон уже прошел, но автобусы красовались и возле единственной сохранившейся сторожевой башни (люди терпеливо стояли в очереди, ожидая возможности подняться на смотровую площадку и полюбоваться на город с верхотуры), и у бывшего великокняжеского дворца, и у музея.