Из бывшего кабинета — до войны тут выставляли полотна романтиков — обнаружился ход, который вел в просторное подземелье (ныне над ним как раз и было выстроено здание библиотеки). Душное, без воды, без света. Но книги и картины, сложенные в огромные ящики, оказались в полной сохранности.

Было много шума и споров — а надо ли возрождать музей? Не опасно ли увлечение магией и тонким миром? Слишком свежо было воспоминание об огненных валах, черных мороках и других ужасах, которые щедрой рукой рассылала война. Но из столицы сказали — музею быть. Зарецкий, Марина, Влад и несколько бывших сотрудников музея, оставшихся в живых, перетаскивали экспонаты, составляли описи. Потом Марина пошла в школу, времени у нее стало меньше, зато кто-то из ее одноклассников заинтересовался, пришел помогать.

Когда сбили доски с ящика с пометкой «22» и освободили первую картину, взгляду Владислава предстала та самая дама на льве. Он обрадовался ей как старому другу. Хороший знак.

Сейчас народу в музей рвалось не так много — хвост из дверей совсем небольшой, ступеньки на три. А в июле — августе очередь спускалась с крыльца и тянулась почти до конца квартала.

Задумавшись, Владислав почти не заметил, как дошел до школы. Прошлое цепко его ухватило и не хотело отпускать. Он почти не удивился, увидев перед собой Юрку Сабурова — курсанта шестнадцати лет от роду, улыбчивого, открытого. (Юрка был первым, кого он встретил в тот год в училище. Не интернатский — домашний мальчик, мало битый жизнью, открытый, готовый дружить.) Ростом Сабуров-младший был чуть ниже отца, от Тамары он унаследовал легкость движений, большую, чем у Юрки, гибкость. Бархатисто-зеленые глаза, похоже, тоже ему передала Тамара (то-то девочки-одноклассницы беспокоятся!)… Но вот улыбался, поправлял темно-русые волосы, вскидывал руку в прощальном жесте точно так, как это делал Юрка.