Пообедав, он отнес чашку с кофе в комнату, сел в кресло перед журнальным столиком и снова перечитал факс из Парижа. "Запросить подробности? - подумал он. - Нельзя, неосторожно. Мой факс может попасть в чужие, возможно, ждущие уже руки... Если уж Кнорре воздержался от объяснений, значит, так надо было..." Чиркнув зажигалкой, Перфильев поджег уголок факса и положив горящую бумагу на поднос, наблюдал, как скрючиваясь и сжимаясь, она превращалась в пепел. Вторая депеша из Белояровска от директора карьера Копылова. Полтора года назад Перфильев вложил большие деньги в Белояровский карьер, по сути купил его, поставил дело по добыче белой уникальной глины на современный уровень. И вот - на тебе!.. Надо было что-то предпринимать. Он прикрыл глаза, думал, понимал, что в Париж придется лететь, но как аннулировать резервный счет в банке? Не снимать же наличными колоссальную сумму! В банке не поймут, это вызовет подозрение, такие операции с наличностью не приняты... И все же изворотливый, натренированный ум Перфильева нашел решение...

Он принял душ, распахнул обе дверцы шкафа, чтобы взять свежую сорочку. На полках слева - отдельно мужское белье, сорочки, носки, носовые платочки. Справа - костюмы, плащи, куртки на разные сезоны. Три вешалки пустовали: когда-то на них висела почти непомятая повседневная форма, парадный мундир, шинель. Но вернувшись навсегда из длительной командировки во Францию, Перфильев все это подарил, предварительно отпоров петлицы и майорские погоны, сторожу гаражного кооператива, где держал машину, присовокупив две пары новеньких сапог. Держать эти атрибуты былой профессии ради ностальгических воспоминаний не стал - не был сентиментален. И все же сейчас, расхаживая по комнате и застегивая пуговицы сорочки, обвел взглядом стены и вздохнул. На одной - три акварели, купленные на Монмартре: утро на Сене, баржа; портрет негритянки с большими замысловатыми серьгами-висюльками; огромный, в пестром оперении гальский каплун на фоне разгорающейся зари.