На другой стене - большие фотографии в узеньких рамочках из белого металла. Снимал он сам (этому его хорошо обучили) на цветную кодаковскую пленку, проявлять и печатать отдавал в лабораторию недалеко от своей парижской квартиры. На одной из фотографий - псарня в замке Шоверни. Помнится, когда подошел к флигелю, где жили десятка три псов - здоровенных, разномастных красавцев, - они с лаем ринулись на него, даже отпрянул. На кауром жеребце подъехал служитель в черной униформе с красными галунами на рукавах, в белых перчатках, стал успокаивать псов.

- Пусто у вас, - кивнул Перфильев на пожелтевшие газоны и дорожки, присыпанные мокрым снегом.

- Не сезон, - ответил служитель и, попрощавшись, отъехал.

Повертевшись у вольера, пощелкав фотокамерой, Перфильев пошел к замку. Он знал, что в Шоверни в эту пору года в залах пусто, туристы появятся, когда потеплеет, потому и назначил встречу со связником здесь. Он ходил по комнатам, разглядывал картины, огромные, во всю стену умопомрачительные гобелены, семидесятикилограммовый сундук Генриха IV, полюбовался столиком, исполненным столяром, делавшим мебель для Марии Антуанетты. Со связником они пробыли вместе минут десять. Первым на своем "рено" уехал Перфильев... По дороге, притормозив у будки, где сидел сборщик дорожной пошлины, уплатил и посмотрел в зеркальце заднего вида. Все было спокойно... Вот и все, что осталось от той мимолетной встречи: далекие теперь псы на цветной фотографии в его московской квартире...

Застегнув сорочку, он закурил, глубоко затянулся, положил сигарету в фаянсовую пепельницу, стоявшую на книжной полке, и сейчас вдруг по-иному увидел эту пепельницу: она была в череде воспоминаний. Прямоугольная, покрытая кобальтом, с четырьмя выемками для сигарет, кайма по периметру с бутонами по углам и с профилями фигурок пастуха и пастушки в стиле времен Людовика ХIV в центре выполнены позолотой.