— Видите ли, господин Ягодов, тирстоун не ископаемое. Строго говоря, это не камень.

— Так, ты мне прекрати юлить. Где ж его брали раньше? —  Виталик вжал голову в плечи и надвинулся на переводчика. Переводчик выставил тонкие руки перед собой, словно закрываясь от клиента.

— Тирстоун… это. Я объясню. —  Он поправил галстук, и мне показалось, будто он готовился к этой речи. —  Дело в том, что лет через тридцать после поселения на Зенде колонистов у первых детей начали замечать некоторые биологические отклонения. И среди прочих было одно странное. То ли в биохимии организма коренных зендян, то ли в местном воздухе было что-то такое, отчего человеческие слёзы кристаллизовались на воздухе. Буквально через несколько секунд влага на щеках становится хрупким, но кристаллом. Это и есть тирстоун. Поэтому материала так мало. Поэтому скульптурки такие маленькие.

У Инникова, автора «Скорбящей матери» погиб сын. Автокатастрофа. Водитель был нетрезв. Когда-то ещё было очень модно выпивать, это считалось прекрасной земной привычкой. Когда-то было в моде всё земное. Больше десяти лет жена скульптора плакала. Каждый вечер. Пока не умерла. На столе, возле фотографии сына, остался камень её слёз.

Инников окрасил камешки и склеил одну из скульптур, которую вы знаете как «Зендийскую мадонну». Всего таких скульптур шесть, все они из настоящих слёз, которые местные жители приносили Инникову. Но «Скорбящая матерь» была особенно любима нашим народом, потому что она для нас больше, чем произведение: это символ нашей планеты. Мы — потерянный ребёнок Земли. Мы всегда знали, что Большая Планета плачет по нам. Это наша общая боль, наш символ…

— Спокойно. Не дрожи, — Виталик поднял вверх указательный палец и задумчиво наклонил голову. —  Камень из слёз, значит. Не продаётся. Верно. Оригинально. Спасибо, нахрен.