— Ну что же… — сказал человек, глядя на свою руку, зажатую в руке Дэниела.

— Да, — сказал Дэниел, отпуская её.

— Я должен… Я очень благодарен… Возможно, мы как-нибудь…

— В любое время, Джордж. В любое время.

Он смотрел, как чернокожий неторопливо идёт по нерасчищенной дорожке между голубыми сугробами. Ночной буран закончился, и на всех машинах были седые снежные гребни, делавшие их похожими на престарелых панков.

— Час сорок две-пять! — крикнул Дэниел, и чернокожий, вздрогнув, обернулся. — Наше время! — лучась, пояснил он, гордый своей проснувшейся памятью. — Рекорд штата!

Человек улыбнулся, кивнул и быстро пошёл к воротам.

Ничто не срабатывало. Он был вежлив; они приходили. Он притворялся глухим — и одна женщина начала изъясняться языком жестов. Некоторые из этих жестов всегда смутно казались ему непристойными. Они напоминали ему, как Бетт Мидлер семафорила, как постовой, продираясь сквозь эту трогательную песенку Джулии Голд — «Издалека»

— Бог шпионит за нами, — сказал он, закрывая дверь. Но это ведь не может быть так, верно?

— Папа! Опять ты говоришь сам с собой, — напомнил ему мальчик.

По-видимому, это заставляло Шона немного беспокоиться — эта новая привычка Дэниела обращаться к пустой комнате с обрывками фраз. Что ж, а с кем ему было разговаривать? Он не хотел собеседников, он хотел быть один.

Не для этого ли он вывесил табличку? Не для этого ли он поменял свой номер?

Он вернулся на кухню к Шону, который посыпал какао-порошком кукурузные хлопья, и взгромоздился на стол перед кофеваркой с таким видом, словно это был сейф, который он собирался взломать.

Две ложки? Четыре? На чем он остановился?

Неважно. Жизнь — это случайность.

— Можно начинать сначала, — пробормотал Дэниел.