Что-то такое было между ними, что никак не могло быть разрешено, что надо было постоянно мусолить, пересматривать, снова и снова извлекать на свет божий и потом заново подавлять. Но странное дело: если бы у них спросили, о чем они спорят, — они не смогли бы сказать. Действительный объект их споров никогда не выходил наружу, но всегда имелся в виду, выражался кодом. Они словно кружили вокруг какого-то запрещённого слова, слова столь ужасного, что его нельзя было произнести. Ибо, раз сказав, его уже нельзя было бы взять обратно, и оно висело бы над ними в воздухе, как топор, воткнутый в потолочную балку, который в любой момент может высвободиться, упасть им на головы и причинить вред одному из них или обоим вместе. Вроде бы в какой-то старой сказке было что-то подобное? Столь могущественным, столь тёмным было это несказанное слово, столь запретной была его тайна, что оно создавало вокруг себя вихревое поле, вакуум, который засасывал их, втягивал внутрь себя, притягивая друг к другу, и они кружили по этой замкнутой орбите, не имея возможности вырваться на свободу, но и не желая признаваться в его существовании. И за долгие годы, что их бесконечный спор продолжался и возобновлялся снова и снова, они привыкли к нему как к постоянному спутнику: тому, кто не может быть представлен — тому, кого не было с ними — тому, кто никогда их не покинет.

— Жизнь — это случайность, — самоуверенно заявил Майк в свой последний приход. — Чудеса — это просто та часть реальности, которая до сих пор не объяснена.

— Но ведь это большая её часть, — возразил Дэниел.

Объяснение чуда. Это было бы неплохим заглавием для книги. Надо будет попробовать применить его следующей зимой в курсе «Современной мифологии в научной фантастике». Будучи штатным доцентом, Дэниел наслаждался плодами своего первого годичного отпуска

Детали переговоров были туманны, как при попытке взглянуть сквозь снежную пелену за окном. По-видимому, большая часть их осуществлялась с помощью телефона.