Затем, глядя сквозь своё отражение, Дэниел уловил видение квантового мира. Его тело было заполнено мятущейся массой снежных хлопьев, субатомных частиц, существовавших по отдельности, но создававших впечатление целого — словно сгусток тёмной материи, который осветили внезапно каким-то неизвестным науке лучом — плотных как туман, лениво перемещающихся по произвольным орбитам. Словно они существуют в собственном времени и не зависят от гравитации.

Перед тем как плач ребёнка встряхнул его, выведя из транса, он размышлял о том, что все сказки начинаются с повседневной жизни. Они кажутся нам чем-то необычным только из-за того, что действие, как правило, помещается в далёкое от нас прошлое. Но в действительности повествование начинается со вполне земной реальности, обыденного мира со вполне определёнными значениями вещей, пока в ход событий не встревают приключения и чудеса.

Подумав о чудесах, он вспомнил кое-что из сказанного его братом Майком в последний из его нечастых визитов — или «вторжений», как Дэниел и его жена (но её не было с ним) привыкли их воспринимать. И действительно, Майк был скорее напряжённым разрушительным явлением, чем человеком. Режиссёр коммерческих роликов, победитель многочисленных конкурсов, отчаянная голова. Он был настолько богат, что мог себе позволить постоянно жить в отелях. И тем не менее он был из тех, кто воровал полотенца и шампуни из номера: «Они включены в счёт!»

Майк требовал внимания. Он истощал. Он вносил возмущение. Так же, как созерцание субатомного мира возмущало ткань реальности, превращая её составляющие из частиц в волны и обратно. Подобно некоему богу, давно умершему, невидимому или безразличному — каким Дэниел привык его считать, — который мог бы изменить вселенную, просто уделив ей вежливое внимание; мог бы, если бы ему было угодно, превратить падающие хлопья снега в мятные леденцы.

Вот это было бы чудом.

С самого детства жизнь Майка и Дэниела была сплошным затянувшимся спором.