– Чего хочет от меня этот человек? – раздраженно поинтересовался де Сегюр.
С усилием оторвав себя от раздумий, Эдмон вслушался. Приставленный к гостям лакей кое-как владел французским, однако выделить смысл из потоков размеренного, убаюкивающего щебета было нелегко.
– Просит разуться, ваша светлость, – объяснил секретарь.
Теперь он и сам заметил – по другую сторону Золотых ворот пол устилали циновки, какими здесь пользовались… да проще было сказать, к чему их не пытались приспособить нихонцы: в пищу не употребляли разве что. В преддверном зале их не было; паркет блестел, словно садовый пруд, и казалось, что из-под половиц вот-вот пошевелит губами огромный золотой карп.
– Это переходит всяческие границы! – заявил де Сегюр почти человеческим голосом.
Эдмон не стал упоминать о том, что английский посол уже миновал ворота, не погнушавшись показать нихонцам белоснежные шелковые носки. И еще несколько европейцев последовало его примеру – очевидно, при всей внешней неприязни нихонцев к гайдзинам, ко двору были допущены не только посланники иноземных держав… но додумать эту мысль он не успел.
– Я… – сдавленным голосом произнес посол, – человек терпимый.
Секретарь едва сдержался, чтобы не расхохотаться.
– Я готов снизойти к местным суевериям и нелепым обычаям. Но всему есть пределы. И, – физиономия де Сегюра налилась дурной кровью, – будь я проклят, если стану раздеваться на потеху каким-то косоглазым дикарям!
– Осмелюсь заметить, ваша светлость, – вполголоса пробормотал секретарь, – что посланники иных держав вовсе не считают подобное требование обременительным…
В других обстоятельствах Эдмон скорей последовал бы примеру евангельского Иуды, чем вызвался спорить с графом, однако смелость его подстегивалась тем обстоятельствам, что найти слуге замену посол едва ли сумел бы. За три дня оба успели выяснить, что французов в княжеской столице можно было пересчитать по пальцам.
– Меня, – отрубил де Сегюр, – не волнует, что унижаться позволяют себе англичане или какие-нибудь, помоги мне Христос, испанцы! Но посол его величества…