Совсем рядом с Толстиковым что-то мелькнуло в воздухе, упало, подкатилось к нему почти вплотную и остановилось. У Сергея Павловича так сильно гудело в ушах, что этот монотонный густой гул сопровождал его еще два последующих дня.

Ветер быстро унес пылевое облако в сторону, и только тогда Толстиков разглядел, что именно упало рядом с ним. Это была обезображенная взрывом, оторванная человеческая голова. Она лежала на правом ухе, смотрела прямо в глаза Сергею Павловичу и дергала веком - тик, очевидно, приобретенный уже после взрыва.

- Лежи-лежи, там еще один паровой котел, может рвануть, - одними губами сказала голова.

Поднаторевший в ежедневном чтении артикуляции, Толстиков без труда понял предупреждение и посильнее прижался к строительному мусору, однако взгляда от головы не отвел. Из истории он знал, что отрубленные головы еще некоторое время моргают и пытаются говорить, но чтобы так долго, он не мог себе представить. А голова тем временем продолжала шевелить губами:

- Когда взорвалось, я в цеху стоял у окна. Вот мне башку и оторвало. Тело осталось там, под стеной.

- Сочувствую, - растерянно ответил Сергей Павлович и сам не услышал своего голоса.

- Жаль умирать в такой прекрасный летний день, но, видно, судьба, прочитал Толстиков по губам и вынужден был согласиться:

- Жаль.

Голова была права. День был отменным, какие нечасто случаются даже летом, и внезапно Сергей Павлович со всей остротой подумал, что действительно умирать лучше в один из подлых ноябрьских дней, на краю ойкумены, всеми забытым и нищим, исчерпав до дна жизненные силы и земные желания.

- Послушай, друг, - так же безмолвно обратилась к нему голова.

- У тебя есть бумага и ручка?

- Есть, - стараясь не смотреть на рваные ошметки шеи, ответил Толстиков и подтянул к себе портфель.