Когда шеф полиции излагает Воронину важность дела о Здании, он сообщает: „Так что кроме вас этим занимается и будет заниматься еще кто-то из прокуратуры“. В черновике говорится более подробно: „Одновременно с вами и независимо от вас этим делом будет заниматься еще кто-то из прокуратуры“.

Когда Гейгер предлагает Воронину во время допросов рассказывать, что он работал в ЧК или ГПУ так же, как сам Гейгер пугает допрашиваемых Гиммлером, в черновике Андрей замечает: „Конечно, сравнивать гестапо с солдатами Железного Феликса…“

Когда Гейгер зачастил к Сельме, Андрей „сказал ему несколько слов“. В черновике поясняется: „…сказал Фрицу прямо, что здесь ему ничего не отломится“.

Делая вывод из дела о Здании, Андрей Воронин перечисляет те факты, которые его смущали (только ночью, в состоянии опьянения, несообразности в показаниях), „особенно же смущала полная бессмысленность и дикость происходящего“. В черновике вместо несколько размытого „дикость происходящего“ дается четкое определение: „ненужность такой дикой выдумки“.

Дежурного, вызвавшего свидетелей ночью, Воронин в черновике обзывает: „дубина вы безграмотная“ — и собирается не „я его, дубину этакую, припеку“, а „я на эту дубину напишу рапорт“.

Когда Андрей впервые видит Красное Здание, в тексте идет сразу его описание. В черновике есть предуведомление: „Андрей до последнего мгновения был уверен, что все это — вранье, глупый и бессмысленный блеф, мифическая оболочка какого-то антигосударственного заговора; но вот он стоял перед этим Зданием…“

Рассказ о брате, который Воронин услышал в Красном Здании, начинался в черновике более подробно: „Сами знаете, как это было. После войны вся наша слушательская братия принялась устраивать свою судьбу и карьеру — в частности, наперебой ухлестывать за высокопоставленными дочками. А дочки, прямо вам скажу, просто писали — фронтовики, гвардейцы, то-сё, да еще с высшим образованием. Только наш этот кавалер никогда и ни при каких обстоятельствах в этом гоне не участвовал. Конечно, бывало, приходил он на вечеринки…“