Лаборатория почти незаметно перешла от осуществления чисто исследовательских функций к промышленному производству, что произошло исключительно по инициативе самого Маннинга и под его руководством. Маннинг ни разу не докладывал об этом в министерство, хотя я не исключаю, что устно он поставил в известность начальника штаба.

– Не стоит, – ответил он на мое предложение, а затем добавил: – Ты видел этих лошадей?

– Да, – ответил я коротко.

Говорить на эту тему настроения не было. Я люблю лошадей. Мы реквизировали шесть совершенно разбитых кляч, предназначавшихся для живодерни, и использовали их в качестве подопытных животных. Теперь мы знали, на что способна эта «пыль». После гибели лошадей, любая часть их тела вызывала потемнение фотографических пластинок, а ткань, взятая с верхушек легких и бронхов, светилась сама по себе.

Маннинг минуту или две постоял у окна, глядя на печальный мэрилендский пейзаж, прежде чем ответить мне.

– Джон, как бы я хотел, чтоб радиоактивность не была открыта! Понимаешь ли ты, что это за дьявольская штуковина?

– Ну что ж, – сказал я, – это оружие вроде отравляющих газов… только, пожалуй, более эффективное.

– Черта с два! – выкрикнул он, и на мгновение показалось, что он злится на меня лично. – Это все равно что сравнивать шестнадцатидюймовую пушку с луком и стрелами. Мы впервые в мире получили оружие, против которого нет защиты, абсолютно никакой. Это сама смерть, доставленная наложенным платежом. Ты видел доклад Ридпата? – продолжал он.

Я не видел. Ридпат подавал свои доклады лично Маннингу в единственном рукописном экземпляре.

– Так вот, – сказал он, – с тех самых пор как мы стали производить эту дрянь, я бросил всех относительно свободных талантливых ученых на проблему защиты от радиоактивной пыли. Ридпат говорит, и я с ним согласен, что если она будет применена, то решительно никакие средства борьбы с ней не помогут.