Около двух часов дня шериф вернулся домой. Его жена сидела с Паулем наверху в гостиной. На лице мальчика застыло выражение замешательства. Страх перед ранящими душу звуками выражался на нем. Пауль сидел рядом с Корой на кушетке и, казалось, готов был расплакаться. - О, Пауль! - говорила она в тот момент, когда Уиллер входил в комнату. Руки ее обвились вокруг дрожащего тела ребенка. - В этом нет ничего страшного, милый. Она увидела стоящего на пороге мужа. - Что же они такое сделали с ним? - спросила она с тоской в голосе. Он пожал плечами: - Не знаю. Думаю, что ему все-таки придется пойти в школу. - Но ведь мы не можем отпустить его в школу, пока он вот такой. - Мы вообще не можем никуда его отпустить до тех пор, пока не выясним, в чем тут дело, - ответил Уиллер. - Сегодня вечером я напишу этим людям. Наступило молчание, и мальчик вдруг явственно ощутил волну чувств, поднявшуюся в душе женщины. Он поднял голову и быстро взглянул в ее изменившееся лицо. Страдание. Он почувствовал, как нестерпимая боль льется из ее души, словно кровь из открывшейся раны. И даже тогда, когда они все трое ужинали среди полного молчания, Пауль продолжал ощущать скорбь, идущую к нему от сидящей рядом женщины. Он отчетливо слышал ее безмолвные рыдания. Он сделал усилие, и внезапно перед его внутренним взором отпечатались черты другого мальчика. Потом это незнакомое лицо чуть дрогнуло, затуманилось и стерлось. Теперь он видел совсем другое лицо - его собственное. Словно они двое боролись за место в ее сердце. Все исчезло, как только она начала говорить. Как будто тяжелая глухая стена загородила увиденное. - Мне кажется, ты должен написать им.