Клевцов на мгновение зажмурился, прогоняя накатившую слабость, а когда открыл глаза, то невольно вздрогнул.

Нет, этого он в душе ждал весь день, не веря, тайно, и все-таки теперь, когда случилось, он вдруг поразился. Даже почувствовал легкий испуг.

Посреди стола, неясно различимый в тусклом свете фитиля, лежал маленький сверток, крест-накрест аккуратно перетянутый бечевкой. Его персональный паек. Обещанный и выданный наконец, чтобы в урочный час здесь, на столе, появляться впредь. Пока не кончит он свою работу, такую нужную всем, кто живет, и тем, кто будет жить, - особо. Пока не кончится блокада...

Рука безвольно потянулась к свертку и так же безвольно замерла на полпути.

Рядом, в двух шагах, спали дети, которые верили в сказку и оттого больше всего на свете боялись с ней расстаться. Потому что прощание закончилось бы крахом. Они это чувствовали. Неважно, что не понимали.

А он-то понимал. Он все понимал. Недаром взялся объяснить суть жизни во Вселенной... Ее законы и изменения и вечный расцвет.

Все истинное - во имя живущих. Все, что вопреки им, - лживо. "Энтропия времени. Фактор жизни"... Неоконченная глава... Основная. Но разве ценность работы только в том, что в ней написано? Ведь пишут не одними словами, и не одна бумага пригодна, чтобы писали истины на ней. Слова, даже лучшие, но всего-навсего слова - ничто. Это истина, застывшая в равновесии внутри себя. И только для себя. Объяснять тут нечего... Тут либо сам поймешь, либо...

Стараясь не шуметь, Клевцов отодвинул стул и встал. Еще раз посмотрел на спящих ребятишек, улыбнулся, как всегда, когда чувствовал, что наконец-то, пусть в малости, нашел искомое решение, набросал несколько слов на обороте исписанного листа, задул фитиль и уверенной походкой слепого, знающего свой дом до каждой выбоины на стене, направился к двери.

Утром они все узнают. И когда-нибудь поймут. Потом...

Безумно хотелось есть, кружилась голова.