Голова кружилась, не хватало воздуха...

"Ничего-ничего, - в который раз подбодрил он себя, - должно пройти, сейчас пройдет. Сяду за стол и начну работать".

В дверь слабо постучали.

Он ничего не ответил.

Дверь шурша отворилась, стрельнув в квартиру новой порцией холода, и на пороге возникли три маленькие, закутанные с головы до ног фигурки. Из-под шапок и повязанных сверху платков огромные детские глаза смотрели с ужасом, как у затравленных зверьков, которые спасались, бежали и наконец без сил остановились...

- Дядя Слава, - с усилием шевеля озябшими губами, произнес один, - мама умерла.

- Теперь все, - добавил другой.

Оцепенение и слабость провалились в никуда. Клевцов выпрямился и, оттолкнувшись от подоконника, сделал несколько шагов навстречу.

- Как это все? - строго спросил он.

Дети стояли смирно, сбившись тесной кучкой, - ни слез, ни жалоб... Точно решили меж собой наверняка: жить - черед, когда время пришло, и умирать - черед, когда время себя исчерпало. Просто. И другого - ничего.

- Все, - развел руками в продравшихся варежках третий. - Сегодня мама... Потом...

- Мы умрем без нее, - с холодной рассудительностью докончил первый. Все съели, дров нет, мамы нет. И похоронить некому.

Клевцов всегда слыл добрейшим человеком, но сейчас он смотрел на детей почти с ненавистью.

Как они смеют?!

Да, он прекрасно понимал, что они обречены, почти наверняка. Но как они смеют говорить об этом, когда еще есть силы двигаться, говорить, в конце концов хотеть чего-то?! И он... Неужто он так плох, что на него надежды нет?

- Вы останетесь у меня, - сказал он резко.

- Дядя Слава, - жалобно проговорил второй, - куда мы к вам?

- Вы нас не сможете прокормить, - со вздохом пояснил третий, - и мы все тогда умрем.

- Что за чушь! - разозлился Клевцов. - Вы за кого меня принимаете?