Он снова улыбнулся, но уже по-другому, поймав себя на собственническом чувстве, и закрыл глаза, чтобы уже не отвлекаться и продумать наедине, как помочь третьему отделению быстрее закончить строительство новой фермы. С этой мыслью он незаметно заснул, а вскочил с первым ударом в рельсу — сигнал начала рабочего дня. Вскочил и испугался: он проспал три часа!

«Как они там?» — подумал он о матери, Светке и Меденцевой сразу, будто они были одно нераздельное целое.

Но Меденцева в это время уже вернулась к себе. Она сидела у стола, помешивала ложечкой крепкий чай и читала свое недописанное письмо, за которое принималась дважды. Можно было еще написать Борису, что она ночевала в доме директора, возле больной Светки. Но она почувствовала, что не может написать этого, будто здесь было что-то обидное для Бориса и для нее самой. Рассердившись на себя, она вдруг схватила письмо и разорвала.

Как жить будешь, товарищ?

Поезд начал замедлять ход, затормозил и остановился. Луговой выглянул в одно окно, в другое — никаких признаков станции не было.

— Перед семафором, что ли? — спросил он проводницу, бегущую к двери.

— Станция! Жаксы-Тау! — прокричала она на ходу. — Я же предупреждала: сходить вам! Три минуты стоит...

Луговой схватил приготовленный багаж и скоро уже стоял на насыпи, дожидаясь пока прокатятся мимо вагоны. Он думал, что станция по другую сторону полотна, но когда миновал последний вагон, то и там ничего не увидел. Тот же простор, теперь открывшийся во все стороны. Впереди он различил две небольшие землянки, похожие на плашмя положенные кирпичи, да крохотный вагон возле пути. И все. Ни одного деревца, ни одного куста до самого горизонта, только крохотные фонтанчики ковыля над голубоватой полынью да вдоль дороги телефонные столбы, будто воткнутые спички.