И заклюет, заклюет носом. А Малинина ужаснется: «Что же теперь делать?..» Луговому казалось, что Люба поймет, должна понять, потому что она... Что она? Как беда, так... Сволочь ты, Луговой. Только теперь, в горький час, увидел то, мимо чего всегда проходил, старался не замечать. И вот теперь надеешься на Любино отзывчивое сердце. Да, она не осудит, придет на помощь, сделает все, что может, без ропота, без возмущения. Надо будет ночи работать — не сомкнет глаз... А вот отряд. Как отряду сказать, объяснить?

Веха все ближе, ближе. Все тяжелее дышит Карий. Все чаще опускается плеть на его впавшие, мокрые бока. В ушах Лугового звон. Дышать нечем. Лицо горит. Позади кто-то кричит. Ах, это Самит. Что ему нужно?

— Не гони так! Не гони так, товарищ!.. Упадет лошадь...

Луговой приходит в себя, опускает поводья. Карий переходит на шаг, с его боков спадают на песок хлопья пены...

К вехе подъехали вместе. Поднялись на бархан. Не слезая с седла, Луговой прочел на свежем затесе

«Н. Меденцева».

— Ее пункт! — прошептал он. Перед глазами поплыли красные круги, они захватили веху и перевернули ее вершиной вниз. И вместе с вехой очень легко перевернулись бархан, Самит и сам Луговой. А затем круги разбежались, и аспидно-черная темь проглотила все...

Когда Луговой открыл глаза, то увидел над собой испуганное лицо Самита и ветки краснотала. И сразу почувствовал, что голова, грудь и лицо его мокры.

— Зачем падаешь, товарищ? — услышал он голос Самита. — Зачем чуть не помирал? Хорошо, рядом худук нашел, воды брал... Выпей-ка!..

Самит поднес к губам теплую флягу. И вода была теплая, с запахом прелого дерева. Но вместе с глотком влаги к Луговому вернулась ясность сознания, и он как-то сразу понял, почему он лежит под кустом краснотала, отчего так сильно стучит в висках.

— Во-от, не слушал... Все скакал... Куда торопился, товарищ? Теперь лежи!

Но лежать Луговой не мог. Пересиливая дрожь и слабость во всем теле, Луговой приподнял налитую свинцом голову и встал на ноги.