Луговой снова посмотрел на веху, и снова у него заныло сердце.

— Нужно съездить к ней, — проговорил Луговой.

— Верст двенадцать, товарищ! — испугался Самит.

— Хотя бы сто! Нужно — и все... Впрочем, ты поезжай на стан. Скажешь Санкевичу, что задержался.

— Вместе выехали, вместе и приезжать. Что я стану говорить?

Спорить с Самитом было бесполезно. Он отличался упрямством.

Через несколько минут они были на пути к загадочной вехе. И лошадь, и верблюд, почувствовав новый перегон в противоположную от стана сторону, шли неохотно. Карий все сбивал влево, к стану, а верблюд кричал протестующе и жалобно.

Луговой почувствовал голод.

— Самит, у нас ничего нет перекусить?

— Только баурсак.

— Угощай.

— Ага, а сам велел ничего не брать! Нельзя слушать тебя, товарищ!

Самит запустил руку в промасленный мешочек и вытащил горсть темных, испеченных на бараньем сале мучных шариков.

— Спасибо, Самит.

И опять путь-дорога. И опять мысли, мысли. Опять сомнения и тревога. Вот если еще веха — пункт Меденцевой! Значит, ошибка у него. Сдвиг на целую сторону. Конечно, он отошел не от проектной точки, гораздо севернее. Проклятые барханы, на двадцать километров ни одного ориентира. Как близнецы! И почему ему никогда не приходило в голову провериться? Вот что значит нет опыта. А он заверил Славина, что справится, настоял у Кузина, чтобы тот дал ему этот ряд. И, собственно, чего ради? Из-за Меденцевой, говорило ему сердце. Но разум протестовал, было мучительно сознаться самому себе, что это было именно так. И Малинину втянул с собою, и Самита, и всех. Вот привезет он радостную весть Санкевичу. «А я вас еще Ильей Муромцем называл», — скажет и отведет по-женски большие, серые свои глаза с неуходящей печалью. А Кузин, Кузин! «Вот она, самонадеянность! Я же говорил, что не справитесь».