— У меня и телевизор есть, даже два — цветной и портативный. Я же сказал, что мы здесь здорово зашибаем.

Она потянулась к транзистору, уверенно настроилась на другую волну, послышались другие голоса, музыка… Побледнев, она спросила:

— Петя, а какой теперь год?

— Ммм… тысяча девятьсот восемьдесят второй, а что?

— Ты же сказал, что четырнадцатый век?

— А, да то четырнадцатый век пошел болгарскому государству, у нас и праздники были, торжества. А вообще-то мы в двадцатом веке живем.

Она вскочила, судорожно, как припадочная, вцепилась ногтями себе в щеки и с перепугу снова залепетала гнусаво на своем поповском языке:

— Ооо, и бондет плач и скръжет зомбом… — и бросилась в сторону полянки.

Когда он прибежал, она уже отбросила шесты и панически стаскивала сено с машины.

— Погоди, что случилось?

Раскидав сено, она открыла то ли иллюминатор, то ли дверцу. Крупные прозрачные слезы текли по ее щекам.

— Какая ошибка! Господи боже мой! И бондет плач и скръжет зомбом!

— Что, что?

— Ад, настоящий ад ждет меня в институте, вот что! А в одной вашей книге так пишется об аде: и бондет плач и скръжет зомбом.

Увидев, что он тоже чуть не плачет, она бросилась ему на шею.

— Не сердись на меня, милый! И забудь меня, навсегда забудь, слышишь? И никому не рассказывай обо мне, прошу тебя! Нам строго-настрого запрещено вмешиваться в ход истории, а в ваших веках мы вообще не должны появляться! А теперь отойди, чтобы не зацепить тебя машиной.

Не успел он и слова сказать, как она нырнула головой вперед в круглое отверстие — то ли иллюминатор, то ли дверцу — только мелькнули ее пестрые вязаные носки и яично-желтые кожаные царвули. Когда ему удалось наконец открыть рот и перевести дух, у него запершило в горле от разлетевшегося во все стороны сена, и он закашлялся до слез. Сквозь слезы он увидел, как в сотне метров над верхушками деревьев машина вдруг растаяла в небе. Не улетела, а просто исчезла…