- Да, я сентиментален! - отозвался доктор, даже не глядя на меня.

- Да, я ничего…

- Знаю, я твое ничего, - буркнул доктор, - ладно, Бри, иди, работай, дитя мое. Только помни, о чем я тебе сказал. Я не Пенелопа, я повторю, но все-таки самостоятельность лучший показатель зрелости личности.

- Сразу видно, что вы теорией занимаетесь, - съязвила я, поднимаясь.

- А тебе бы все шуточки шутить и чаи гонять, да на доктора любоваться. Иди, работай, - рассмеялся ван Чех.

Спустя полчаса самой нудной в мире работы с архивом меня вызвали к зав. отделением. Ван Чех был деловит и озадачен. Перед ним сидел молодой мужчина, лет тридцати на вид. Лицо его было алым, уши бордовыми - это поразило меня в первую очередь. Специфический цвет лица контрастировал с соломенными волосами. Больной сидел, повесив голову. Вдруг он всхрапнул.

Я обратила вопросительный взгляд к доктору.

- Принимай, - доктор ласково улыбнулся.

- Это что? - брезгливо спросила я.

- Ну… Мне трудно тебе ответить на этот вопрос. Homo alkogolicus - я полагаю. Он пока спит. Привезли сейчас: галлюцинации характерные, мания преследования, абстинентный синдром короче, - доктор снова сел на свой стул.

- И мне с ним работать?

- А что ты хотела? На всю жизнь зарыться с бумагами? - удивился доктор.

- Нет.

- Вот и приступай.

- Но ему нужно препараты назначать. Капельницы.

- Вот сначала капельницы, а уже потом препараты, - деловито поправил меня доктор, - Ты же не забывай, дитя мое, сначала лечим, потом уже все остальное.

Я вызвала санитаров, и была какое-то время в прострации. Больного разбудили и увели.

- Распорядок дня еще нужен… - тихо сказала я.

- Причем жесточайший, - подметил доктор, - садись и пиши.

- Вот прямо так сесть и написать?

- Да-да, и желательно ручкой… шариковой… да… хотя садиться не обязательно, писать ты можешь и стоя, - доктор зашуршал свой документацией.