Я понуро поплелась в палату.

Мой больной лежал навытяжку, как труп. Руки по швам, ноги прямые, даже глаза были открыты. Только легкий храп выдавал, что Антонас все-таки спит.

Я села на стул возле стола и стала смотреть на выдающийся нос больного. Он был, конечно, не столь примечателен и красив, как нос доктора, но тоже значительно выдавался вперед.

Вдруг Антонас перестал храпеть, дыхание его прервалось. Такое бывает с храпящими людьми. Я подошла к нему, мельком заглянула в лицо и как-то жутко мне стало. На меня смотрели вполне осмысленные карие глаза. Они пару раз моргнули. Лицо больного стало как-то разъезжаться, то ли в улыбке, то ли в гримасе страха. Наконец, он пронзительно, как маленький ребенок, тонким высоким, даже визгливым голосом заорал.

Меня инстинктивно отбросило к стене, когда я ударилась об нее спиной, мне показалось, что она пошатнулась. Я стремительно сползла вниз и закрыла голову руками.

Только тогда я поняла три вещи: во-первых, я взяла ноту еще на тон выше, чем Антонас и вопила что есть мочи… Во-вторых, мне было так страшно, как не бывало еще никогда, хотя причин на то вроде не было; в-третьих, я, кажется, сидела не на плинтусе: что-то мягкое и явно большее, чем плинтус оказалось под моей пятой точкой.

Для начала я перестала орать, подняться, и отнять руки от головы было невозможно. Внезапно звук прервался. Я опасливо стала оглядываться. Меня вдруг подхватили чьи-то руки, от чего я снова заверещала пуще прежнего. Антонас "включился" тоже.

- Да, что ты орешь, горе горькое! - пробасил доктор и развернул меня к себе.

Увидев родное лицо, я перестала верещать. Антонас "выключился" двумя минутами позже.

- Доктор… - пролепетала я, - Я не хочу быть врачом, - сказала я и уткнулась доктору в плечо.

Ван Чех задумчиво гладил меня по голове и обнимал за плечо.

- Ну, и дура, - вкрадчиво сказал он, - хотя, может, ты еще действительно не готова. Ну, хватит, поревешь потом. Смотри.