- Может быть, доктор решил не дожидаться вечера, и показывает жене свою "полную концентрацию ван Чеха"? - рассуждала я, оборачиваясь.

Ожидая хоть какой-то реакции от застывшего Виктора, я подошла к нему. Он замер, в руках его было по листочку. Двигались только глаза, он переводил их попеременно, сравнивал что-то.

- Ну, что там? - нетерпеливо спросила я.

Виктор молчал. Мне удалось извернуться и прочесть вверх ногами следующее:

И гром и молнии обрушатся тогда,

Омыв водою грешные поляны,

Убьют юдоль земного бытия,

Сотрут цветы, сорвут сухие травы.

Это был вчетверо сложенный листочек Виктора. На моем написано было следующее:

Гроза грядет. Пожухли лепестки

И с маков облетают, что краснее крови,

Мне не забудутся твои грехи,

Ты обо мне не знай, не пой, не вспомни.

- Забавно, - откомментировала я, чуя, как на спину выступают первые отряды мурашек.

- Более чем, - глухо отозвался Виктор.

- Дай сюда, - я фактически вырвала из его рук листочки.

Маленькие бумажки, на подобных мы с доктором часто пишем друг другу записочки. На них наклеены не слова, как это обычно делается в плохих ужастиках, а буквы. Причем, некоторые точно были вырезаны из одного слова.

- Вот и не лень кому-то было,- храбрилась я.

- А хорошие стихи, - как в тумане ответил Виктор.

Я смерила его скептическим взглядом. Он был не здесь. Уже вдохновившись, его сознание покинуло бренный мир, отправившись в более привычную стихию творчества. Было заметно, как серыми тенями в его глазах снуют мысли.

На лестнице послышались шаги. Доктор спускался и вел с собой Британию. Та была бледной, какой-то перепуганной. Доктор предельно собран, и, что не бывало, скептичен. Я бы даже сказала, лицо его имело несколько ядовитое выражение.

- О, вам тоже пришли эти письма счастья? - фыркнул он.