Почти на моих глазах у них выросли две прехорошенькие девчушки. Выучились, повыходили замуж, разъехались. Младшая, Лола, укатила в Саратов. Старшая, Илга, - в Елгаву преподавателем Сельскохозяйственной академии, и Бируте приходилось ездить нянчить внучат. Я часто бывал в этом доме. В свои юбилеи приглашал их в кафе. Подвыпив, она позволяла себе пожеманничать и, еще будучи цветущей сорокапятилетней дамой, о себе говорила: "Я бабка старая, больная и немощная". Однажды, когда жена отдыхала в Кемери, я слышал, как он кричал ей по телефону: "Возвращайся скорее! Я с голодухи подохну! Без тебя кусок в горло не лезет!" Нодар всегда был слюнтяем. Бывая с ним один на один, я честно советовал, как надо жить, делился, можно сказать, сокровенным. Нодар качал головой, удивлялся... Казалось, однако, что слушает он не меня, удивляется не моим, а собственным мыслям. Но стоило появиться кому-нибудь третьему, как во мне просыпался актер. Я с собой ничего не мог сделать: хотелось смешить, скоморошничать, - начинался спектакль, где приятелю отводилась роль оселка, на котором оттачивалось мое остроумие. После их свадьбы, однажды, в присутствии Бируты, я демонстрировал, как у студента Нодара сползают штаны, шаркая по земле бахромой, а он все оглядывается, думая, что кто-то идет по пятам. Бирута не сводила с меня больших глаз, цвета утренней дымки. - Саша, вот уж не знала...- сказала она, когда Нодар не мог слышать, - что ты такой злой. Я ответил: "Теперь будешь знать". Видел, он не достоин ее. Но на это мне было плевать. Работая в электроотделе проектного института, в спорных вопросах Нодар всегда был на стороне тех, для кого разрабатывался проект. Подвизаясь затем в "Главэнерго", он точно так же брал сторону всех застройщиков и проектировщиков, которым дирекция Рижской электросети морочила головы, навязывая кабальные условия на присоединение.