Он покончил с собой – прежним. Теперь он должен был найти способ покончить с собой нынешним. И уже догадывался, что сделать это будет непросто. Все возвращалось – проклятая память, сожаления, отчаяние, укоры, разбитая любовь – все такое же яростное и сверлящее, как и раньше, только иначе упакованное, записанное на другом носителе, до которого он не мог бы добраться ни петлей, ни бритвой, ни ядом, ни пулей. Невероятным образом он ощущал пепел в сердце – в органе, которого не было. Пепел пересыпался в нем, будто в колбах песочных часов. Он сам выдувал эти колбы из жидкого стекла воспоминаний, из всего того, что хотел зачеркнуть, замазать тьмой смертельного сна, заморозить в трупе, растворить в земле, подвергнуть распаду на атомы. Не вышло.

Сон без сновидений… Время исчезновения… Похоже, это было иллюзиями. А он-то думал, что избавился от всех иллюзий. По крайней мере от тех, которые означали хотя бы малейший проблеск надежды. Он был последовательным, убивая в себе надежду. Развенчивал ложь, но ни в чем не находил правды. А когда ничего и не осталось, с неспокойной совестью сказал: «Ну вот. Я сделал все, что мог». Оказалось, не все.

Было еще одно последнее неразбитое зеркало, была еще одна последняя неоткрытая дверь. Разбил, открыл. И попал туда, где от него вообще ничего не зависело, где ему уже было не дано избавиться от самого себя. Сначала он не понял, означает ли это полную свободу или низшую точку падения, немыслимое рабство без обладания собственным ничтожеством. И от этой неопределенности ему стало по-настоящему страшно. Такого страха он не испытывал никогда – воистину запредельного, неизбывного и окончательного. И тем хуже, что нечему было леденеть и цепенеть.

* * *

Он выбрался из ванны, наполненной багровой жидкостью. Образ человека, он двигался и выглядел как человек. Его сопровождали образы света и тьмы, образы сумерек. Стробоскопический эффект. Мультяшки теней. Перемещение вне осязания…

Что-то он, конечно, оставил в ванне – свой последний объемный снимок, информативности которого хватало для воплощения. Теперь информация стерта; он навеки утратил часть себя. Но не то, что хотел бы утратить. В этом заключалась издевка; это лишь добавляло сожалений. Он начал двигаться, чтобы не оставаться наедине с частью.