Но Катю мутило от пахнущего то ли шерстью, то ли телом коровьим молока. А Витя пил только чай, крепкий, как деготь, почему у него всегда желтые зубы.

Когда Витя , услышав стрекот трактора, выскочил на улицу и укатил на работу, и мать с дочерью, наконец, остались одни, Катя спросила:

- Мам, я что, больна?

- Почему ты так спрашиваешь? - Мать намазала кусок хлеба маслом и протянула дочери.- Просто беспокоимся, что худенькая... Это кто в городе, они все худеть стараются... а тут же силы нужны... - Но в глаза дочери мать не смотрела. - Тебе тут не шибко нравится? Другим еще хуже повезло... Калединых просто подпалили, они под Самарой хотели осесть... а Ивановым намекнули: жить хотите - бегите дальше.

И они сейчас в Москва, в палатке живут.

- В каком-нибудь скверике?

- Каком скверике? - удивилась мать.- Перед зданием правительства, их даже по телевизору показывали... Господи-господи, бедность наша и срам! Ничего! - вдруг, посуровев лицом, мать очень больно обняла Катю. Как-нибудь проживем! Как-нибудь!

Договорились, что Катя пойдет доучиваться в Михайловскую школу. Но до занятий еще было две недели... и ни подруги у Кати, ни дома слушателя... Она сидела целыми днями в ожидании своих родных у окна и вспоминала Италию. И до сих пор не удавалось ей что-нибудь рассказать. То отец пьян, потрясая кулаком ругает президентов всех славянских государств, то мать в ознобе пьет горячее молоко с маслом, сидя возле печи, а назавтра снова-заново простужается на полуразрушенной ферме, а то Витя играет на гармошке и поет тягучие неинтересные песни под одобрительное кивание отца:

Люби меня, девка, пока я на во-оле...

Покуда на воле, я тво-ой...

Иногда на звук хромки заглядывал сосед, могучий молодой парень с черной бородой, в черной борцовской майке в любую погоду, с золотой печаткой на пальце. Он приходил со старинной русской гармошкой - у нее каждая кнопка играет на два тона - когда растягиваешь гармошку, один звук, а когда сдавливаешь - другой...