По прошествии времени ему показалось, что место на груди, где лежало яйцо, начало зудеть. С каждой минутой зуд становился все сильнее, и он испытывал идиотское желание почесаться – идиотское потому, что это могло стоить ему жизни.

– Матерь Божья, – сказал он, – если ты решила помучить меня, дабы перед смертью я вспомнил все свои грехи, считай, что добилась успеха. Или близка к нему, не уделяй я столько внимания зуду. Я с трудом вспоминаю мои самые непростительные грехи, ибо меня раздирает проклятое желание почесаться. Я не могу сопротивляться! Я должен!

Тем не менее он не осмелился. Решиться – означало совершить самоубийство, то есть непростительный грех, поскольку в нем нельзя было покаяться, а это представлялось Кэрмоди немыслимым.

Или, точнее, не немыслимым, ибо он таки думал об этом; наверное, правильнее было бы сказать – невозможным? Хотя это не имело значения. Если бы только он мог почесаться!

Ему показалось, что прошло несколько часов, хотя на самом деле миновало не больше пятнадцати минут, и наконец зуд стих. Жизнь опять стала если не приятной, то по крайней мере терпимой.

Как раз в эту минуту наверху возник парень, что скинул его в ров.

– Пошевеливайся! – заорал он. – Я кину тебе веревку!

Братец Джон наблюдал, как парень привязал один конец каната к изгороди, а другой скинул в ров. Интересно, он, наверное, думает, что можно ухватиться за канат и влезть наверх, совершенно не обращая внимания на огромную птицу. Он хотел было подозвать своего спасителя и сообщить, что не может даже сесть, но побоялся, что звук голоса разозлит существо.

Однако ему не пришлось ничего предпринимать. Едва веревка коснулась дна, горовиц выпустил человека и кинулся к ней.

Ухватившись за канат двумя небольшими верхними конечностями, он уперся ногами в стенку рва и полез наверх.

– Эй! – вскочив, заорал братец Джон. – Сынок! Не позволяй ему вылезти отсюда! Он убьет тебя!