— Иногда совсем незначительная доза гашиша кардинально меняет ощущение времени и пространства.

— Когда я наконец вошел в кабинет и зажег газовую лампу, то невольно остолбенел — давно знакомые предметы вдруг предстали в ином свете. Меня как будто окатили ледяной водой и… и…

— Да, и что же? — спросил доктор — подавшись вперед, он не спускал глаз с взволнованного рассказчика.

— Продолжая содрогаться в конвульсиях гомерического хохота, я внезапно почувствовал, что меня охватывает ужас, — признался Пендер, понизив свой и без того негромкий голос при воспоминании о пережитом.

Нахмурив лоб, он немного помолчал; затравленный взгляд писателя, казалось, вобрал в себя всю душевную боль, однако на его губах блуждала легкая усмешка — тень давно отзвучавшего смеха. Парадоксальное сочетание страха и этой призрачной улыбки само по себе убеждало в правдивости странной истории, а судорожные жесты лишь усиливали болезненное впечатление.

— Так вы говорите, ужас? — повторил доктор.

— Да, настоящий ужас, и хотя потусторонняя креатура, разбудившая меня, по всей видимости, исчезла, я никак не мог прийти в себя и без сил опустился на стул. Потом запер дверь и постарался прогнать наваждение. Но от наркотика мои движения так замедлились, что я дотащился до двери минут за пять и еще пять возвращался назад. Смех клокотал в глубинах моего существа — дикий, душераздирающий… Я дрожал как осиновый лист, а щекочущий холодок страха только провоцировал мой смех, заставляя меня корчиться от истерического хохота, и, должен вам сказать, доктор Сайленс, в этой гремучей смеси ужаса и веселья было что-то зловещее, поистине инфернальное… Вскоре все предметы в комнате, обернувшись какой-то новой, нелепой стороной, принялись меня смешить, и я захохотал пуще прежнего.