Книжный шкаф казался неуклюжим, несуразным увальнем, кресло — настоящим клоуном, часы на каминной полке — потешно тикающей игрушкой. А эти разбросанные по столу бумаги и подставка для чернильницы — да от одного только их вида можно было живот надорвать! Задыхаясь от смеха, я раскачивался из стороны в сторону. Слезы градом катились у меня по щекам. А эта табуретка, какая дурацкая табуретка!

Феликс Пендер откинулся в кресле, улыбнулся и вытянул руки.

Доктор Сайленс посмотрел на него и тоже усмехнулся:

— Продолжайте, пожалуйста. Я вас понимаю, мне тоже доводилось хохотать после дозы гашиша.

Писатель вздохнул, сосредоточился, но, когда заговорил вновь, его лицо мгновенно помрачнело.

— Итак, мой беспричинный смех был неразрывно связан со столь же беспричинным страхом. Но если природа моего смеха не вызывала никаких сомнений — смеялся я, очевидно, под воздействием наркотика, — то, сколько я ни ломал себе голову, пытаясь уяснить источник этого невесть откуда взявшегося ужаса, все было напрасно: он прятался под шутовским колпаком, таился в тени неудержимого смеха, а временами словно пронизывал его. Я стал площадкой для борьбы двух противоположных чувств, сошедшихся в схватке не на жизнь, а на смерть. Постепенно у меня создалось впечатление, что страх поселился в моей душе по воле разбудившей меня потусторонней креатуры. Эта женщина излучала какую-то противоестественную злобу, чуждую моей натуре, по крайней мере всему светлому и доброму в ней. Я стоял и, обливаясь холодным потом, смеялся над убранством комнаты, а страх все глубже вгрызался в мое сердце. И эта жуткая женщина… Она внушала мне… внушала…

— Что же она вам внушала?

— Она внушала мне мысли, — пояснил Пендер, нервно оглядев комнату, — направляла их ход, меняя прежнее русло и прокладывая свое, собственное.