Как это, должно быть, безумно звучит! Но я знаю твердо — так оно и было, поверьте мне. Я не могу сказать иначе. Более того, хотя наваждение откровенно пугало меня, тем не менее мастерские проделки злобного призрака невольно восхищали и заставляли хохотать без умолку. В сравнении с ним мы, люди, выглядели столь жалкими и неуклюжими, что я невольно подумал о нашем невежестве, о примитивных, убогих методах обучения, о том, что мы не умеем воздействовать на других, и так далее. Когда же я осознал, что стал объектом дьявольского внушения, то вновь зашелся от громкого смеха. Однако теперь он стал каким-то глухим и угрюмым, и я ощутил, как в глубине души прорастают корни трагического начала, — подобно ненасытным змеям, они всасывали живительную влагу моего существа, норовя иссушить источник, питавший мое комическое начало. Повторяю, доктор, я был на грани нервного срыва.

Джон Сайленс придвинулся к своему собеседнику, который говорил все тише и тише, и, склонив голову, старался не пропустить ни слова из его сумбурного рассказа.

— И вы все это время никого не видели?

— Нет, глазами не видел. Это не было зрительной галлюцинацией. Но в моем сознании возникла отчетливая картина, и я мог во всех деталях описать эту женщину — смуглую, крепко сбитую, белозубую, с крупными, почти мужскими чертами лица. Ее левый глаз был прищурен. О, такое лицо нельзя забыть!

— Вы могли бы его снова узнать?

Пендер криво усмехнулся.

— Если бы вычеркнуть его из памяти, — прошептал он, — но об этом мне остается только мечтать.

Немного помолчав, писатель внезапно выпрямился и в порыве чувств схватил доктора за руку.

— Я так благодарен вам за терпение и участие! — воскликнул он с дрожью в голосе. — За то, что вы не считаете меня сумасшедшим. Поймите, я ни с кем не мог поговорить откровенно, а вот сейчас наконец выговорился и уже ощутил облегчение, словно поделился с другом своей болью. Я не в силах выразить, как мне это помогло!..