Неужели на самом деле все это могучее движение направляется только ленивым перебором пальцев, едва-едва касающихся ремней?! Почему он их не держит? Ведь лошади вырвутся!

Но лошади почему-то не вырывались…

Колесница поехала медленнее.

— Тьфу ты, здесь придется ползти как черепаха — того и гляди собьешь носилки с каким-нибудь идиотом, — сквозь зубы процедил Нахт.

Они ехали по мощеной площади в центре города.

— Слушай, Нахт, — неуверенно спросила Неферт, косясь на руки брата. — А почему ты так держишь вожжи?

— Как это — так? — не поняв, переспросил он.

— Ну — так… Лошади не вырвутся? Разве их не надо сильно-сильно держать?

Нахт расхохотался.

— А еще говорила «не боюсь»… Знала бы ты, змейка, сколько новобранцев я как раз по рукам и отходил плеткой из гиппопотамовой кожи за то, что они пробовали это делать, не «сильно-сильно», а хотя бы чуть-чуть!

— А почему?

— Почему? Запомни, змейка, хотя я, право слово, понятия не имею, какой прок в таких знаниях девочке… — они ехали по главным кварталам Фив — быстро, но все-таки не очень. — Верхом ли, на колеснице ли — хорошим наездником будет только тот, кто ничем не цепляется за лошадь. Трус думает, что удержится в седле, если схватится покрепче… Мальчишке, который садится на лошадь, это можно простить один раз. Если это повторится — он может стать чиновником или кем угодно, но не тем, кто подчинен суду чести.

— Нахт, что такое «суд чести»?

— Ну, змейка, это я тебе расскажу как-нибудь в другой раз…

— А что же тогда не дает упасть хорошему наезднику?

— Равновесие и только равновесие, змейка. Его надо чувствовать, как чувствуешь холод и жару.