— Но ведь у наездника должны быть сильные ноги?
— Не то слово…
— И руки!
— Все должно быть сильным, змейка, вдобавок очень сильным. Но только, — лицо Нахта неуловимо изменилось, — сила не должна быть глупой и грубой. А вот струсила ты зря.
— Я не трусила!
— Рассказывай. Ладно, держись — здесь уже можно набрать скорость. Хай-е-е!
И колесница снова оторвалась от земли. Больше Неферт действительно ничего не боялась — хотя лошади мчались еще быстрее — так быстро, что уже ничего нельзя было различить по сторонам.
— Ну что, понравилось? — колесница опять стояла у нижних ворот.
— Да, очень-очень-очень! — взволнованно ответила Неферт. — Ведь самое лучшее на свете — это все, что опасно, правда, Нахт?
— Опасно? — Нахт с недоумением взглянул на Неферт. — Выкинь это из головы. Со мной в колеснице ты в такой же безопасности, как дома среди своих игрушек.
V
Неферт бросила в курильницу еще одно зернышко.
Какими странными были эти дни! Самым странным в них было то, что отец и мать, и подруги, и все люди, прежде дорогие Неферт, словно куда-то исчезли. На самом деле они никуда не исчезали: Неферт, как обычно, встречалась с ними каждый день, разговаривала и занималась повседневными делами — и все-таки их не было. А Нахт был — причем даже тогда, когда не был… Неферт словно переселилась в тот мир, который ворвался в дом с появлением Нахта: ворвался, как ветер Сетха, как дыхание войны… Это был очень страшный мир — и все же Неферт не хотела никакого другого.
«Нахт, а откуда у тебя эти шрамы на сгибе локтей?» — спросила она в одну из утренних встреч в саду (встречи эти, так же как и поездки на колеснице, сделались их тайным обыкновением).
«А, это… — с ленивым пренебрежением спросил Нахт, даже не бросив взгляда на отметины, белыми полосками выделяющиеся на его загорелых руках. — Да так, памятка об одной истории».