Она едва сдержалась, чтобы не усмехнуться.

Южней Ганновера они сделали первую остановку. В очередь в туалет Корнелия встала последней — не помогло.

— Эй, Кёниг! Зачем ты надела лыжи? — Сюзанна сказала это так, чтобы все слышали, и ткнула пальцем в черные сапоги, единственную обувь, в которой Корнелия чувствовала себя не совсем неуклюжей.

Даже маленький скандал, который пришлось улаживать Фредерсену: мобильный Джованни нашелся в кармане Йорна, не смог компенсировать ее обиду. Когда она поднялась в автобус, глаза у нее были красные от слез. Анатолий взглянул на нее, но, к счастью, промолчал. Через несколько минут он предложил ей носовой платок. Она молча взяла. От платка пахло луком и каким-то русским супом.

— Я слышал, что сказала Сюзанна, — тихо произнес Анатолий. Она вытерла глаза и уставилась на спинку переднего кресла. — А мне нравятся большие ноги.

Корнелия резко передернула плечами и сердито буркнула:

— А мне нет.

— Так устойчивей, верно? На мой взгляд, это удобно, поскольку у нас на севере постоянно дует сильный ветер.

Она понимала, что ей следует улыбнуться в ответ, ведь он вроде хотел ее утешить. Но если улыбаешься, становится еще больней. С ней так было всегда.

— Хуже, если у человека нет рта и он не умеет говорить, — наконец сказал Анатолий и повернулся к окну.

Она подскочила на сиденье:

— Неужели тебе безразлично, когда над тобой смеются? Тебя это не задевает? Или ты думаешь, что когда-нибудь будет иначе? Ты экономишь, чтобы купить себе крутые джинсы? Надеешься, что это изменит их отношение к тебе? Нет, никогда и ничего не изменится. Даже через сто лет.

Анатолий бессильно опустил руки на колени.

— Когда я жил в России, я всегда представлял, что я пробок, плывущий по воде. Я видел только очередную волну и знал, что должен выдержать удар, каким бы сильным он ни был. И выдерживал, ведь я пробок.