Я лежал, дыша полной грудью. У основания пестика шла мягкая мембрана, которая удерживала кислород, позволяя ему лишь понемногу просачиваться наружу. Это были сложные и поразительные растения. От них пахло полночью.

Я не могу передать это какими-нибудь понятными образами. Запах был не сладким и не кислым. Это был тонкий, какой-то хрупкий аромат, напомнивший мне полночь, когда я только что женился и мы жили в Миннесоте.

Та полночь была чистой, бодрой, возвышавшей душу. Наша любовь преодолевала даже ограничения, налагаемые браком, так как мы впервые осознали, что больше любим, чем любим ради любви.

Это звучит глупо или шокирующе? Нет, для меня это - безупречная чистота.

Вот таким же был полуночный аромат фласов. Возможно, этот аромат и заставил меня выжить.

Пока я лежал, у меня было время подумать, что все это означает. В первую очередь от кислородного голодания страдает мозг. Пять минут без кислорода - и мозг необратимо поврежден. Но благодаря фласам, я могу разгуливать по своей планете без всякого шлема - если только я сумею найти их в таком изобилии.

Пока я лежал и думал, набираясь сил для рывка назад, к кораблю, я почувствовал, что лицо кровоточит, словно на левой щеке образовался здоровенный фурункул или гнойник, который теперь всасывал в себя кровь. Я потрогал щеку. Даже сквозь перчатку прощупывалась опухоль.

Это меня встревожило. Я сорвал с дюжину фласов, стараясь захватывать поближе к корню, прижал их к лицу и со всех ног помчался к кораблю.

Оказавшись внутри, фласы тут же звяли и поникли у меня в руке, потом сморщились. Яркие цветы поблекли, стали серыми, как мозговые ткани. Я отшвырнул их в сторону. Несколько минут они пролежали на полу и расыпались в мельчайшую пыль.Я сбросил скафандр с печатками и подбежал к циркулятору. Тот был из блестящего сталепласта и неплохо заменял зеркало. Левая щека оказалась чудовищно раздутой. Я вскрикнул от ужаса и потрогал лицо, но, в отличие от фурункулов или нарывов, боли не было, только непрекращающееся сосущее чувство.