– Как вы себя чувствуете, Ваше Высочество?

Ничего не остается, как открыть глаза. Веки с трудом подчиняются. Кажется, что в глаза кто-то тычет своими пальцами. Но нет, это всего лишь свет. Однако, по щекам текут слезы.

– Не торопитесь, – ладонь неизвестного прикрывает глаза. От нее идет тепло, резь уменьшается.

– Вот теперь можете смотреть.

Действительно, стало лучше. Эль сразу натыкается взглядом на эльфа. И тут же понимает, что он из изгнанного рода. В косичках на голове отсутствуют знаки Леса.

– Где я? – девушка обводит взглядом обстановку комнаты, замечает, что лежит голая под легкой материей, плотно облегающей ее тело. Она невольно краснеет – неизвестный эльф ее смущает, но в его глазах отсутствует обычный мужской интерес. Почему-то это ее задевает.

– Во дворце архимага, – спокойно ответил эльф и замолчал, глядя как бы сквозь нее. Эль поняла, что он смотрит на ее ауру.

И тут в ее памяти возник тот самый момент, когда она, уже понимая, что ничего не может сделать, смотрела на быстро приближающуюся на нее и ее воинов стену огня. Потом разрушение защитных амулетов и ее жалкие попытки закрыться руками от этого ужаса.

Эль зажмурилась и сжала кулаки.

– Кто-то погиб из моих воинов?

Эльф недовольно посмотрел на нее, но ответил совершенно спокойно.

– Да. Кого-то спасли, кто-то избежал ран. Но погибшие есть.

– Кто?

– Я не в курсе. Потом узнаете, а пока помолчите.

Снова та же комната, но спустя несколько часов.

Эль голышом крутилась перед зеркалом, пытаясь рассмотреть себя со всех сторон. В противоположном углу комнаты, удобно развалившись в кресле, сидел Торвин и, ухмыляясь, следил за ней. Ее нагота его совершенно не возбуждала и не беспокоила. У эльфов остро развито чувство родства, препятствующее им не только заключать браки между близкими родственниками, но и просто желать близости с ними. Поэтому внутри семьи обычно они не отягощали свою мораль всякими условностями.