Напряженно обдумывая сложившуюся ситуацию, он уже настолько привык к ней, что ее трагизм потерял первоначальную остроту. Тот день минул тихо, обычно и был благополучно забыт; и вдруг теперь, через много лет, его воскресили заново и поместили среди иных реально существующих вещей. Ушедшие события, даже мысли, вернулись вновь, и только краешком сознания Родни осознавал, что происходит, расценивая это как издевательство над естеством. Ему осточертели, казались насквозь фальшивыми и манерными жесты и поступки, которые он вынужден был повторять в сотый и тысячный раз.

Неужели он всегда был таким самодовольным и напыщенным, как в этот проклятый Богом день? И что случилось позже? Тогда он понятия не имел о том, что ждет его в будущем, само-собой не знал он этого и теперь. Долго ли длилась его счастливая жизнь с Валерией, получила ли признание его новая книжка о феодальном судопроизводстве - вот вопросы, на которые он не находил ответа.

На заднем сиденье автомобиля лежали перчатки Валерии. Родни, не отрывая глаз от дороги, потянулся за ними, уверенным движением, вовсе не соответствующим тому чувству внутреннего бессилия, что постоянно испытывал, положил в ящик. Валерия - жена, бесконечно дорогое ему существо, находилась в столь же незавидном положении, только вот обсудить между собою то, что происходит, они никогда уже не смогут.

Он медленно ехал по Бэндбери-роуд. Как всегда, сосуществовали четыре уровня реальности: внешний мир Оксфорда; абстрагированные мысли и впечатления Родни, наплывавшие по раз и навсегда установленной программе; горькие размышления "затаившегося" Родни; едва заметные лица зрителей, то приближавшиеся, то удалявшиеся без видимой на то причины. Эти четыре уровня иногда смешивались друг с другом в немыслимый коктейль, и тогда Родни казалось, что он окончательно спятил. (Кстати, можно ли сойти с ума, будучи заключенным в оболочку трезвого рассудка? Родни захотелось вдруг попробовать. )