Иногда он улавливал обрывки разговоров публики. Хоть это вносило некоторое разнообразие и отличало один день от второго.

- Ну и чучело! - говорили одни. - Если бы он мог себя видеть...

Другие шептали:

- Видишь ее прическу?

Или:

- Нет, ты посмотри, не могу поверить!

Или:

- Мамочка, что он такое ест, коричневое что-то такое?

Или частенько слышалось:

- Знал бы он, что мы его видим!

Когда он подкатил к колледжу и выключил зажигание, отозвался колокол близстоящего костела. Так, сейчас он встретится с дряхлым профессором в душной аудитории и будет пить с ним какую-то дрянь вместо вина. И, Бог знает в какой раз, будет широко улыбаться - чего не сделаешь ради карьеры. Его мысли галопировали вокруг да около, пытаясь вырваться из жестких рамок. Ох, если бы он мог хоть что-то сделать, этот день уже закончился бы. И наконец пришла бы ночь - последний взрыв хохота зрителей при виде его пижамы и ночной сорочки Валерии - и забытье.

Забытье... длящееся вечность и не более, чем миг. ОНИ перемотают ленту и запустят снова.

Он наслаждался беседой с профессором. Профессор наслаждался беседой с ним. Да, чудесный денек! Нет, что вы, с тех пор он никуда не ездил, когда же это было - еще в прошлом году. Далее следовала фраза, приводившая этих проклятых бездельников в бурный восторг, Родни при всем желании не мог не повторять ее снова и снова:

- Ах, каждый из нас может рассчитывать на бессмертие в той или иной форме.

Ему пришлось это сказать, сказать снова, не заикнувшись, сказать точно так же, как тогда, когда он произнес эти дурацкие слова впервые, сказать теперь, когда пожелание это сбылось, исполнилось столь абсурдным образом. Ах, скорей бы все это кончилось, хоть бы лента у них оборвалась!..