Она молчала, но ладони, вцепившиеся в плечи, разжались, опустились на колени. Воодушевленный, я продолжал:

— Смотри, тебе котенка, что ты притащила, не жалко? Он, бедный, аж в щель между диваном и стеной забился от твоих криков. Верно, решил, что попал в сумасшедший дом! Хорошо хоть, с соседями нам повезло. Дядя Колян в очередном запое, и даже иерихонские трубы его сейчас не разбудят. А Лиля Павловна еще не приползла с любимой работы… Ну, все, хватит дуться — а то лицо станет серым и пупырчатым, как кожа у слона. А глаза — маленькими и заплывшими.

— Ничего себе перспективку ты мне тут нарисовал! — Она возмущенно фыркнула. Когда Тэш прощает, она делает это мгновенно — переход от опалы к милости практически не отследить. — Я правда истеричка, Мик?

— Нет, ты шизофреничка. А я — плод твоего воспаленного воображения. Кажется, это мы уже обсуждали.

— А если серьезно?

— А если серьезно, то пойди накорми своего Желудя. А то твой зверь смотрит на меня такими голодными глазами, что я начинаю беспокоиться за наиболее аппетитные и мягкие части моего тела.

— Вот черт, совсем забыла! Пойду молоко для него подогрею! — Она пулей понеслась на кухню.

Накормив зверя, Тэш долго держала его на коленях. А ложась спать, уложила рядом с собой на подушку. Ярко-рыжая шерсть и нежно-рыжие волосы смотрелись рядом великолепно. Жаль, я не живописец… Желудь тихо мурлыкал, перекинув лапку через ее шею и доверчиво уткнувшись мордочкой в ухо.

Я закурил и присел на подоконник.

Курить я начал давно, одновременно с Тэш. Ей было, кажется, тринадцать, когда она затянулась впервые. В детдоме это в порядке вещей: пацаны начинают дымить и того раньше. Сначала курил, чтобы составить ей компанию. А потом заметил, что с сигаретой у меня получается бывать с ней дольше, чем обычно. (Мне ведь в первые годы приходилось совершать неимоверные усилия, чтобы каждый день полтора-два часа проводить с ней.) С сигаретой было легче и проще. Отчего? Я не задумывался об этом.