Освещенная заходящим солнцем фигура в проеме окна весьма колоритна, и я, отставив вино в сторону, берусь за карандаш. Я художница. Впрочем, это громкое слово — оно для тех, чьи картины продаются на выставках. Кто, небрежно кинув дорогую шубу на стул в мастерской — просторной мансарде под самым небом, и, сделав пару мазков, обращается, поджав губы, к замерзшей натурщице: 'Шли бы вы домой, душенька, сегодня вы явно не в лучшей форме'. А я — я просто рисую цветы, бесформенные узоры, вывернутое подсознание, да еще портреты несуществующих людей, которые никому кроме меня не нужны. И натурщик у меня всего один, да и он не особо любит позировать.

— Мик, как ты смотришь на то, чтобы я не пошла сегодня на работу? — Мысль еще не до конца сформировалась в моей голове, но уже облеклась в слова. Со мной всегда так.

— Как хочешь, Тэш, — он слегка приподнимает бровь. Значит, удивлен.

— Да, хорошая идея. Что я там забыла в свой день рождения? Илонка не рассердится — вряд ли сегодня будет много клиентов. А мы с тобой поиграем в шахматы, почитаем умные книжки. Или в парк гулять пойдем на всю ночь. И ты будешь признаваться мне в любви, стоя на одном колене, в серебряном свете луны.

— Во-первых, луны не будет: новолуние. Во-вторых, обойдешься! — улыбается ехидно-ехидно, зараза. — И вообще, лучше шахматы и умные книги.

— Нет, ты не романтик! — В притворной истерике я отбрасываю карандаш, заламываю руки и валюсь как подкошенная на палас. — О, жестокосердный, ты забыл, что обещал вечно хранить мне верность? А еще, — я принимаюсь загибать пальцы: — исполнять все мои капризы, мыть посуду, выносить мусор, доить корову моей внучатой прабабушки и чесать мне перед сном пятки.

— Тэш, слушай, а?..

— О да, крутобровый повелитель моего сердца? — изображаю почтение и внимание, усиленно хлопая ресницами.

— Может, на работу пойдешь, а?..

— О нет! — содрогаясь, я закрываю лицо от злобного и неблагодарного мира. — Ты, ты! — посылаешь меня в этот притон разврата? Там, там, — патетичный всхлип, — будут лапать мое юное тело!..