Я захлебываюсь рыданиями. Мик, наконец-то, включается в игру, сползя с подоконника и рухнув на колени перед моим распростертым туловищем.

— Конечно, о моя госпожа! Повелительница моего сердца, а также почек, селезенки, поджелудочной железы и прочих не менее жизненно важных органов! Конечно, мы пойдем гулять и будем бродить по темному пустынному парку до рассвета, а когда лучи солнца окрасят вершину Фудзи нежно-розовым, совершим ритуальное самоубийство и, взявшись за руки, полетим навстречу предкам, и полдень будет согревать наши прозрачные спины.

— Так-то лучше! — Я села, перестав строить из себя припадочную, и ласково подула ему в лоб. — Ну, двинулись?

— А у меня есть выбор?

— Черта с два!

Мы выходим из дома. До парка рукой подать. Идем молча. Я предпочитаю не разговаривать с Миком на улице, хотя его и не слышит никто, кроме меня, а он уловит любое мое слово, даже если я скажу его шепотом или проговорю про себя. Меня, кстати, это крайне бесит.

Безлюдно и тихо. И правильно: какой идиот выползет на ночь глядя, да еще в будний день? Я не боюсь ночи — я ее люблю. Могу часами смотреть на серебристую в свете звезд траву, впитывать шорохи и скрипы ночного мира. В темное время суток лучше всего думается. Хорошо и просто слушать и смотреть, вне неспешного потока мыслей. Мик никогда не нарушает моего добровольного одиночества. Стоит молча — столько, сколько нужно мне. Курит через каждые пять минут.

— А ты не удосужился мне даже подарок на день рождения подарить! — Налюбовавшись травинками и листочками, я поворачиваюсь к нему.

— Я ждал этого вопроса! Обычно ты задаешь его сразу, как открываешь глаза, а сегодня сдерживалась рекордно долгий срок.

— Ты меня слишком хорошо и долго знаешь, поэтому не замечаешь, как я меняюсь.